alt«Блокада детскими глазами» (рассказ жительницы блокадного Ленинграда)

 

25 января 2018 года

Близится 74-я годовщина полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Мы с горечью и трепетом вспоминаем эти страшные дни. Не смотря ни на что осаждённый город жил. В нем росли дети, которым пришлось повзрослеть слишком быстро. Нам удалось побеседовать с жительницей блокадного Ленинграда – Орловой Риммой Гаевной, которой на момент начала блокады не было и 7 лет…
Во время блокады мы жили на алее Володарского, в четырёхэтажном доме. Я, мама и сводная сестра Валя. Тогда я много общалась со старшими ребятами, живущими по соседству. Когда разбомбили Бадаевские склады, мы вместе ходили за кочерыжками и дурандой, а еще меня научили тушить фугасные бомбы. До сих пор помню: щипцы, вода и, обязательно, песок. Главное — не боятся.
А в ноябре 1941 года я вдруг поняла, что на всем нашем этаже из детей осталась одна. Кого-то эвакуировали, старшие друзья убежали на фронт. Моя сводная сестра умерла.
Ни керосина, ни дров у нас, конечно, не было. На растопку разбирали сараи, наш тоже кто-то разобрал… И за дровами я ходила в бомбоубежище. В самом начале блокады там всегда было много людей, и детей, и взрослых. Позже бомбоубежище почему-то пустовало. Я брала свечку (не знаю откуда, но свечи у нас были), маленькую ручную пилу и спускалась в темноту. Вам не передать как мне было страшно! Я отпиливала небольшие брусочки от лавок, которые там стояли. Ими мы и топили. Печка была большая, чугунная. Она служила мне спальным местом. Мама подсказала, что можно сделать на ней небольшой настил из досок и подложить что-нибудь мягкое.
За водой ходила на озеро, которое было неподалёку от нашего дома. Привязывала небольшой бидончик на верёвочку и опускала в прорубь.
Как-то зимой я шла за хлебом и буквально в 5 метрах от меня разорвался снаряд. Меня, слава богу, не задело, только руку что-то обожгло. Осколок. Я его подняла и положила в карман. Он горячий и мне от него тепло. А когда я принесла его домой, мама меня очень сильно ругала, потом из дома выпускать боялась.
По домам часто ходили санинструктора. Мне казалось, что это взрослые тёти, а на самом деле это были девочки 18-19 лет. Они следили, чтобы в квартирах не оставались умершие люди. Тогда крыс много развелось. Опасно было.
В начале 1942 года, в марте, умерла моя мама. Я ничего не понимала, только очень горько плакала. Услышала, как девочки-санинструктора говорили между собой, что сегодня 8 марта. Одна из них накрыла мамино лицо чёрно-серым платком, который висел на спинке кровати. С тех пор я не люблю 8 марта и никогда не ношу черный цвет.
Следующие несколько дней я помню смутно. Меня определили в детский дом. Там я и жила до эвакуации. Детишек было много, все поделены на две группы: совсем маленький и те, кто постарше, лет от 6-7, наверное. Нам очень хотелось поиграть с малышами, но к ним не пускали, чтобы избежать болезней. Ведь даже простую простуду тогда было вылечить сложно – лекарств не было совсем.
Помню, на завтрак у нас был сладкий чай, кусочек хлеба и какая-то каша. Но даже в условиях постоянного голода я эту кашу есть не могла. Менялась с кем-нибудь на второй кусочек хлеба. Мне хватало, но чувства насыщения я никогда не испытывала. Заботились о нас очень хорошо. Через день нам давали по ложке отвара из сосны. Он был горький, но полезный. Летом, вместе со старшими ребятами, мы собирали крапиву, щавель и варили суп.
Однажды я вернулась с прогулки и почувствовала себя плохо, начала терять сознание. Иногда пережитый голод имеет такие последствия. Меня спасла наша воспитательница. Она стала кормить меня хлебным мякишем. После этого я лежала два или три дня. А когда поправилась, мне подарили лаковые тапочки. Это была гуманитарная помощь, кому что досталось. А мне вот эти тапочки. Какая же это радость была!
Недалеко от нашего детского дома, на Ржевке, был немецкий аэродром. Часто бомбили, днём часа в 4, и примерно в это же время ранним утром. На нашем здании висел флаг Красного креста, но от вражеских снарядов это не спасло. Детский дом сгорел. Нас на тот момент уже эвакуировали в Палех.
Было это в конце августа 1942 года. Когда нас привезли на причал, там стояло два парохода, один предназначался для нас, детей, а на втором перевозили раненых. Помню, мы еще долго ждали пока отчалит этот пароход. Наша группа была последняя и мест в каютах нам не досталось. Мы заняли лестницу на палубе, все очень устали и сразу уснули. И как только пароходы отправились, началась бомбёжка. Когда мы проснулись, увидели, что наш пароход остался один. И это стало для нас огромным потрясением. Я даже не очень хорошо помню, что было дальше. Ехали на поезде, и мне казалось, очень-очень долго, дня два.
В Палехе* тоже был детский дом и, наконец, появилась возможность учиться. Меня почему-то определили в 3 класс, хотя закончила я только 1. Школа у нас была замечательная, никогда не забуду любимую учительницу – Марию Кузьминичну. Она подарила мне палехскую брошь, но к сожалению, в общежитии ее украли.
После окончания войны сразу вернулись в Ленинград. Мы с моей подругой очень боялись, столько всего было уже пережито! Поэтому прибавили себе два года возраста. И после распределителя попали на текстильную фабрику, жили в общежитии.
Хочу сказать, что не смотря на все тяготы и лишения военного времени и ужасы блокады в детских учреждениях детей очень старались защитить и поддержать. Своим воспитателям и учителям я остаюсь благодарной и по сей день.  

_____________________________________________________________________________
*Палех — посёлок городского типа, административный центр Палехского района Ивановской области. Центр русского народного промысла лаковой палехской росписи.